SVITLISS

Сказ пятый — Пусть стражи.

Ранняя весна. Снег лежит грязными, рыхлыми пятнами. С гор тянет сыростью, талой водой и прошлогодней травой. По склонам сбегают студёные ручьи, а река внизу ещё скована льдом тонким, трескающимся. Деревня Лаповка прячется у кромки леса. Дома покосились, крыши потемнели от влаги, заборы местами сгнили и провалились. Лес тёмный, плотный, молчаливый и лишь редкое пение птиц доноситься из него звоном.
У входа в корчму стоит путник. Его сапоги промокли насквозь, шерсть свалялась от сырости, а холод пробрал до костей. В кошеле звякают последние медяки. За поясом висит старый полуторник — надёжный, но давно не чищенный. Желудок ноет пустотой, отдаваясь глухой болью под рёбрами. Корчма выглядит так же устало, как и всё вокруг. Дверь разбухла от влаги, петли ржавые, вывеска перекошена и едва держится. Изнутри тянет дымом, кислым пивом…
Волк уже тянется к двери, но в этот момент она распахивается сама. На порог вываливается медведь. Огромный, тяжёлый, в засаленном, окровавленном фартуке. Он едва держится на лапах, тяжело дышит, оглядывается назад, в полумрак корчмы. Он не сразу замечает путника и от него тянет потом, сыростью… и гноем.
Изнутри доносится звук. Хруст. Мокрый, вязкий, с треском костей и рвущейся плоти. За ним приглушённое, утробное рычание. Медведь пятится назад и только теперь натыкается взглядом на волка. В его глазах нет только страх.

— Святой Мёд… — выдыхает он, срываясь на сип. — Оно сожрёт нас всех… сударь, умоляю… спасите мою корчму…

Хруст внутри становится громче. Кто-то пожирает плоть. Жадно. Волк молча заглядывает внутрь. Полумрак густой, тяжёлый. Сквозь окна едва пробивается свет. Перевёрнутые лавки, разлитое пойло, тёмные пятна на полу. А у люка в подвал движение. Монстр пожирал свою жертву. Шерсть облезла клочьями, обнажая воспалённую плоть. Старые раны сочатся гноем, который медленно стекает вниз. Челюсти двигаются с хрустом, перемалывая кости. В лапах туша свиньи. Её уже почти не узнать. Похоже, корчмарь собирался её разделать, но явился незваный гость.

Волк замирает на пороге, взгляд цепляется за тварь у люка, за её медленные, уверенные движения, за кости, что ломаются у неё в пасти. Запах бьёт в нос, тяжёлый, липкий, и на мгновение мысли вязнут, словно в грязи. Его тут же выдёргивает голос корчмаря.

— Ну чего ты стоишь! Убей эту тварь, заплачу сколько попросишь! Там… Анка ещё там осталась!

Волк переводит взгляд вглубь избы. В углу, почти сливаясь со стеной, сжалась молодая лисица. Рыжая шерсть потускнела от страха, уши прижаты, глаза широко раскрыты. Она вжалась в доски так, будто хочет стать частью стены. В её лапах медный поднос, жалкая преграда между ней и тварью. Монстр ещё не повернулся к ней, но стоит ему почуять движение и всё закончится быстро.

Волк оценивает пространство. Узко. Скользко. С мечом здесь не размахнуться, удар заденет стены и уйдёт впустую. Ошибка будет стоить слишком дорого. Он отступает на шаг наружу, взгляд быстро скользит по двору. Стог сена у забора, старые вилы, брошенные небрежно, наполовину утонувшие в сырой соломе. Рывок. Сапоги скользят по грязи, но он уже у стога. Лапы сжимают древко. Дерево старое, потемневшее, местами потрескавшееся, но острия ещё держатся крепко. Должно хватить. Рядом валяется колун и короткое бревно. Волк поднимает их и возвращается к корчме, протягивает медведю.

— Помогу. Но если дрогнешь, сдохнем оба.

Медведь хватает колун не сразу. Лапы дрожат, дыхание сбито, но он кивает, сжимая рукоять так, что древесина захрустела. Удивительно что этот могучий медведь сам не расправился с тварью, но видно не просто так он выбрал путь корчмаря.

Волк уже внутри. Полумрак снова давит на глаза. Воздух становится гуще, почти осязаемым. Он расставляет лапы шире, упирается в скользкие доски, опуская центр тяжести. Вилы направлены вперёд, три тупых, потемневших острия смотрят прямо в тварь. Монстр замирает. Его морда медленно поднимается от растерзанной туши. С губ тянутся нити тёмной жижи. Глаза загораются тусклым, больным светом и упираются в волка. Тишина. Только тяжёлое дыхание и капли, падающие на пол. Напряжение стягивает мышцы, как верёвка. Лисица в углу перестаёт дышать.

Тварь припадает ниже, когти скребут по доскам. Мышцы под разорванной кожей дёргаются, готовясь к броску. Волк не двигается. Только крепче сжимает древко. Рывок происходит внезапно. Монстр бросается вперёд, низко, всем телом, не замечая преграды. Волк принимает удар. Тварь налетает на вилы с хрустом и влажным чавканьем. Острия входят в плоть, пронзая гнилое мясо, но этого недостаточно чтобы остановить монстра. Удар отдаётся в лапы, древко врезается в ладони, сдирая кожу.

Волк отступает на шаг, потом ещё. Он держит дистанцию, упирается, не давая твари приблизиться. Та бьётся на остриях, щёлкает челюстями, тянется вперёд, игнорируя боль. Слишком живая и упрямая для трупа. Доски под лапами скользят от крови. Волк пятится к выходу, шаг за шагом, удерживая расстояние. Только бы вывести её наружу, где есть место для манёвра, где можно закончить это.

Треск раздаётся неожиданно. Сухой, предательский. Древко ломается. Старая, гнилая древесина не выдерживает. Вилы складываются пополам под весом и яростью твари. Волк не успевает уйти. Его сбивает с лап, он падает на спину, воздух выбивает из груди. Монстр наваливается сверху. Лапы скользят по обломку, занозы впиваются в плоть, но он удерживает остаток древка, упирая его в открытую пасть. Клыки щёлкают в нескольких пальцах от горла. Вонь накрывает, густая, удушающая. Гной, кровь, мертвечина.

Тварь давит всем весом, продавливает защиту, медленно, неумолимо. Лапы дрожат. Силы уходят. И в этот момент раздаётся удар. Глухой, тяжёлый. Череп трескается с влажным хрустом. Давление исчезает. Тело твари обмякает и сползает в сторону. Медведь стоит над ними, тяжело дыша, с занесённым колуном. Его трясёт. Он опускает оружие ещё раз, для верности, вдавливая лезвие в расколотый череп. Тишина возвращается резко. Только капли падают на пол и где-то в углу тихо всхлипывает лисица.

— Убил… Слава Вечному Мёду, убил…

Волк ещё лежит, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках. Медведь отступает на шаг, вытирает морду и лоб окровавленным фартуком, размазывая тёмные пятна по шерсти. Лапы всё ещё дрожат, но в голосе уже проступает облегчение, почти неверие. В углу лисица медленно отнимает лапы от мордочки. Её пальцы дрожат, она всхлипывает, сползает по стене и опускается на пол, закрывая глаза, будто только сейчас позволяет себе осознать, что жива. В корчме становится тихо.
Только потрескивают дрова в камине и тяжёлое дыхание медведя заполняет пространство. Волк поднимается, отталкивая от себя обмякшее тело твари, стряхивает с лап липкую грязь и кровь, оглядывает помещение ещё раз, будто ожидая нового движения.

— Слушай, мил волк… Медведь смотрит на него хоть и сверху вниз, но почти заискивающе. — Ты нас спас. Я слово держу. Пойдём к стойке, я выгребу всё, что есть. И пожрать дам. Горячего. Не отпущу, пока всё не съешь!

Он торопливо обходит тёмную лужу на полу и направляется к стойке. Делает пару шагов и вдруг замирает. Его морда вытягивается, ноздри расширяются. Он втягивает воздух медленно, глубоко. Волк чувствует это почти сразу. Холод. Тонкий, ползущий из-под пола, чужой этому месту. И запах. Сырая земля, влажная, словно её только пару часов назад разрыли. Из люка тянет холодом сильнее, чем прежде. Словно появилась тяга. Кто-то прорыл тонель… Все трое понимают это одновременно. Тишина больше не кажется пустой. Она становится ожиданием. Снизу раздаётся скрежет. Медленный, протяжный, словно когти проводят по камню и дереву. Волк тихо выдыхает. Взгляд сам опускается к тёмному проёму. Он уже знает, что пойдёт туда.

Но не сейчас. Перед ним оказывается миска. Пар поднимается густыми струями, запах бьёт в нос, тёплый, насыщенный. Волк берёт её и ест сразу, жадно, не разбирая вкуса. Горячая похлёбка обжигает язык, но это только сильнее возвращает к жизни. Ложка скребёт по дну, ритм становится быстрым, почти звериным. Снаружи всё ещё тянет холодом, но внутри становится теплее. Он не поднимает взгляда, когда начинает говорить. Слова короткие, ровные, без лишнего. Нужен факел. Дёготь. Масло. Внизу тесно и темно. Лезть туда вслепую с мечом — значит сдохнуть. Он не собирается умирать за чужую корчму, если можно сделать всё правильно. Чистить подвал придётся всем. И за такую работу нужна и крыша на ночь.

Медведь слушает, не перебивая. Его уши прижаты, взгляд метается между волком и люком. Он бросает быстрый взгляд на лисицу. Та смотрит на них, не мигая, и в её глазах читается одно. Мольба.
— Факел… Найдём. Есть, в дёгте вымоченные, горят ярко. А ночлег… пан, да за такое дело я тебе лучшую комнату дам. С чистой соломой. И одеялом.

Он уходит быстро, почти бегом, будто боится задержаться рядом с люком. Возвращается с факелом и огнивом. Смола уже пропитала ткань, запах дёгтя наполняет помещение, резкий, но живой, отгоняющий сырость. Волк берёт факел, чувствует его вес, плотность, проверяет хват. Он подходит к проёму. Лестница уходит вниз круто, доски тёмные, влажные. Тьма внизу густая, почти осязаемая, будто там не просто отсутствие света, а нечто большее. Скрежет снова доносится снизу. Тише. Ближе. И теперь ясно, что тварь там не одна.

Волк не торопится. Он отрывает взгляд от тьмы, берёт пучок соломы, смачивает его дёгтем и бросает вниз. Огонь вспыхивает сразу, жадно, с треском. Свет падает в подвал, выхватывая из темноты низкие своды, потемневшие балки, заваленные мешки и бочки. У дальней стены чернеет свежая нора, земля там взрыхлена, влажная, ещё живая. В её тени копошатся двое. Они жрут, не разбирая, рвут мешки, грызут всё, до чего дотянутся, но резкий свет бьёт им в глаза, и они с шипением пятятся назад, вжимаясь в тень, словно пытаются спрятаться в самой земле. Скрежет не прекращается. Третий. Он глубже, ближе к стене, его лапы рвут почву, выгребают землю с тупым, настойчивым звуком. Он не ест. Он роет. Волк смотрит на это молча. Медведь рядом бледнеет, его дыхание сбивается, лапы сжимаются и разжимаются. Теперь он видит всё своими глазами и уже не сомневается ни в чём.

— Трое… пан, их там трое…

Волк не отвечает сразу. Его взгляд скользит по подвалу, отмечает расстояние, узость прохода, поведение тварей.

— Вижу. Поэтому мне и будет нужна ваша помощь. Приготовьте колья и горшки. Такие, чтобы не жалко. И масло.

Скоро у ног волка стоят три глиняных горшка, туго набитые паклей, пропитанной густым дёгтем. Запах становится резче, гуще, заполняет лёгкие. Медведь возвращается с колуном и парой грубо вытесанных кольев. Дерево свежее, остро заточенное, ещё пахнет соком.

— Колья готовы, пан. Мы с Анкой у лестницы встанем. Если полезут, встретим.

Снизу доносится движение. Твари чувствуют запах. Они волнуются. Шорохи становятся быстрее, нервнее. Волк подносит факел к первому горшку. Дёготь вспыхивает мгновенно, огонь разливается по поверхности, чёрный дым валит густыми клубами. Он не медлит. Первый горшок летит вниз. Удар. Глина трескается, огонь расползается по спине твари, впитывается в гнилую плоть. Раздаётся глухой хлопок, будто воздух внутри неё взорвался. Второй горшок следует сразу за первым. Он падает ближе к лестнице, разбивается, и пламя вспыхивает ярким пятном, перекрывая выход. Две твари загораются. Огонь цепляется за них жадно, обволакивает, пожирает. Они визжат. Звук режет слух, словно железо скребёт по камню. Один из них бросается к лестнице, разбрасывая искры, пламя тянется за ним, как живая тень. Второй падает и начинает биться в судорогах, катаясь в огне, размазывая пылающий дёготь по полу. Третий реагирует иначе.

Он рычит, ослеплённый вспышкой, и вместо бегства рвётся вверх. Его когти вонзаются в дерево лестницы. Доски скрипят, трещат под его весом.
— Пан! Он лезет!
Медведь уже заносит колун, но волк резко поднимает лапу.
— Жди. Появится морда бей.
Он смещается в сторону, освобождая пространство у проёма. Меч в лапах лежит ровно, остриё направлено вниз. Дыхание выравнивается. Скрежет становится громче. Ближе. Когти вгрызаются в дерево, оставляя борозды. Из подвала тянет жаром, гарью и запахом горелой мертвечины. Лапа твари выскакивает первой, цепляется за край. Следом морда. Кожа на ней обожжена, лопнувшая, глаза выпучены, жёлтые, полные ярости. Она делает рывок, выбрасывая себя наверх. Волк бьёт в тот же миг.
Клинок входит в мягкое брюхо глубоко, почти до гарды. Тварь захлёбывается рыком, её тело насаживается на сталь, но инерция несёт её дальше. Она падает на доски, прижатая клинком, лапы скребут по полу, пытаясь достать.
— Бей в башку!
Медведь замер, но всё же нанёс последний удар. Колун обрушивается вниз. Хруст. Череп поддаётся, ломается, словно гнилая древесина. Тварь дёргается и затихает, растекаясь у лап волка. Снизу доносятся последние удары, глухие, слабые. Две другие твари догорают, их движения становятся редкими, рваными, пока не исчезают совсем. Запах становится невыносимым. Медведь отступает, вытирает морду, заикается, глотая воздух.
— Сдохли…
Он смотрит на волка уже иначе. В его взгляде страх никуда не делся, но теперь в нём есть уверенность в завтрашнем дне. Анка стоит у стены, всё ещё сжимая колья. Огонь из подвала играет на её шерсти, делает её почти медной. Она не сводит глаз с тёмного проёма, но больше оттуда ничего не поднимается. Похоже, на этот раз всё кончено.

Но волк понимает, если не сделать всё до конца, то ночью придут ещё гости. Он спускается в подвал и наносит последние удары клиноков в черепа трупоедов. Найдя моток веревки в подвале, он обвязывает их и поднимается из подвала.

— Как тебя то звать? – спросил у него корчмарь
— Гордон меня зовут. А тебя?
— Я Бёрн. Корчмарь местной деревушки.
— И чего Бёрн, такой могучий медведь не мог сам справиться с одним трупоедом? Мне казалась у вас силушка ого… Ладно, не суть. – Волк протянул конец верёвки – Помоги достать трупы. Нужно обязательно вытащить их и сжечь. А после завалить тоннель, если ты не хочешь открыть бар для трупоедов.
Медведь молча взял верёвку, явно раздосадованный вопросом, и начал по одному вытаскивать трупы. Обожжённая плоть сильнее заполнила избу мерзким запахом мертвечины. Вскоре все три тела оказались на улице. Уложив их на сложенный хворост и залив маслом, волк сжёг их, следя чтобы и следа трупного запаха не осталось. Пока трупы догорали, медведь завалил тоннель большим валуном. Оказалось, что прорыли холм, на котором стоит корчма и решили устроить себе пир. Укрепив стену брёвнами, корчмарь вернулся к своим обыденным делам, пока Анка приводила в порядок избу.

Закат окрасил лес в алый. Последние угли догорали в костре и Гордон вернулся в корчму. Анка встретила его на пороге с зажженной свечой:

— Ваша комната готова, пан. Я… я подперла там окно, чтобы не дуло.

Волк поблагодарил и сел за стойку. Бёрн уже наливал густой гуляш в деревяную миску, когда Гордон задал вопрос. Медведь был не очень рад, что тот опять поднял эту тему.

— Так почему ты сам не расправился с ними? Не пойми меня неправильно. Я не желаю тебя оскорбить. – Медведь тяжело вздохнул и поставил миску рядом с волком.
— Не знаю… Меня словно сковывает при виде этих тварей… Не могу я себя пересилить, понимаешь? Поэтому я тут. А не в академии…

Волк заметил грусть и печаль в глазах старого корчмаря. Ему стало стыдно, и он решил больше не поднимать эту тему. Отведав и поблагодарив хозяина за сытный ужин, он волк ушёл в свою комнатушку. Маленькая, пахнет сухой травой и старой шерстью, но кровать кажется королевским ложем. Положив обнаженный меч рядом с собой, так, чтобы рука нашла рукоять даже во сне, волк провалился в долгожданный сон. За окном воет ветер, донося плеск волн с реки. Тебе слышится какой-то скрежет снаружи. Возможно, это просто ветка бьется о стену, а может, кто-то из лесных падальщиков пришел на запах мяса из подвала. Но усталость берет свое, и ты проваливаешься в тяжелый, бездумный сон.

Утро подкрадывается тихо, почти незаметно. Тонкий луч света медленно ползёт по полу, поднимается по стене и касается век. Волк просыпается не сразу. За дверью уже слышны голоса. Жизнь вернулась в корчму. Дождя больше нет, земля за окном напиталась влагой, и местные стянулись сюда, желая плотно набить брюха перед тяжелым днём в поле. Запах каши, хлеба и пива тянется сквозь щели, вытягивает из постели.

Волк поднимается, собирает немногочисленные вещи, проверяет оружие и выходит в общий зал. Там уже людно. Голоса гудят, посуда звякает, кто-то смеётся. Медведь за стойкой разливает пойло, суетится. Гости не должны ждать свой завтрак. Гордон подходит ближе, но не успевает ничего сказать. Его окликают. Голос чужой. Резкий. Он оборачивается. У стола сидят трое. Стража. Волк узнаёт это сразу по выправке, по оружию, по тому, как они смотрят на зал. Городские. Не отсюда.

Они жестом подзывают его. Не просьба. Приказ. Волк берёт миску каши, кружку медовухи и подходит. Усталость в теле не даёт повода для лишних споров. Он садится. Лис улыбается. Рыжий, ухоженный, взгляд живой, но цепкий.

— Не бойся ты так нас. — Волк смотрит на него спокойно, без улыбки.

— Я не боюсь. Просто не люблю, когда меня зовут без причины.

Лис усмехается, переглядывается со своими. Волк уже успел рассмотреть их. Доспехи чище, чем должны быть в такой глуши. Греб Остфорда на плащах. Что они тут забыли?

— До меня тут слухи дошли, что ты вчера трёх трупоедов положил. Почти один. Это правда?

Волк пожимает плечами, зачерпывает кашу.

— Было дело.

Лис прищуривается, оценивает. Взгляд скользит по рваной куртке, грязным сапогам, старому мечу. Бродяга.

— Меня зовут Ганс. Я старшой в этом отряде. Мы набираем рекрутов в стражу Остфорда из деревень.

Волк не поднимает глаз.

— Не интересует. Я не ради этого вышел на тракт.

Лис хмыкает, наклоняется ближе.

— А ради чего? Чтобы однажды получить перо под ребро? Ты давно в дороге. Это видно. Не ел толком. Не мылся. Спишь, где придётся. А в дороге вечно кто-то пытается обобрать до нитки.

Волк замирает на секунду. Слова ранят. В памяти всплывает вчерашний тракт. Грязь. Крики. Удары. Как он едва ушёл, оставив всё. Почти всё. Он молчит. Лис видит это.

— Ладно. Не хочешь, не надо. Но если доберёшься до Остфорда, найди меня. За тех тварей положена награда.

Волк кивает коротко, без слов. Забирает миску и возвращается к стойке. День пролетает быстро. Корчма к вечеру пустеет. Голоса стихают, лавки освобождаются, огонь в камине жадно поедает поленья и окрашивает стены яркими лучами.

Анка подходит тихо, ставит рядом кувшин чистой воды и свежую повязку. Её движения осторожные, будто она боится спугнуть покой. Волк молча принимает, промывает руки, стягивает грязные тряпки, перевязывает ладони. Боль тупая, но терпимая. Он садится ближе к огню и остаётся там надолго. Ветер снаружи бьётся в ставни, скребётся, будто пытается войти. Но больше нет ни скрежета из подвала, ни чужого дыхания под полом. Запах дыма и палёной плоти отпугнул всё живое и мёртвое. Ночь проходит спокойно. Он засыпает на мягкой соломе. Сон приходит быстро. Утром его будит запах свежего хлеба. Волк с усилием открывает глаза и сразу чувствует разницу. Телу легче. Руки почти не болят и силы вернулись. Он поднимается без спешки. Пора идти дальше. Дожди часто льют весной. Если затянуть, дорога станет хуже и можно снова угодить по ливень.

Деревня остаётся позади. Впереди несколько миль пути до Остфорда. Дорога тянется между густыми порослями кустарника и высокими, вековыми елями. Местами разбитая, местами вязкая. Иногда навстречу попадаются телеги, крестьяне не смотрят в глаза, спешат по своим делам. Всё кажется обычным. Спокойным. Слишком спокойным. Пройдя около мили, волк замечает повозку. Она лежит на боку у обочины. Ткани, утварь, мешки разбросаны по грязи. Рядом сидит старик. Одежда дорогая, но перепачканная, руки дрожат, он держится за голову. Лошади нет. Волк замедляет шаг. Старик слышит его, вскидывает голову. В глазах паника.

— Добрый зверь, помоги! Напали! Днём! Кобылу увели, ларец забрали! Вон туда ушли!

Он указывает в сторону перелеска. Пальцы трясутся. Слишком сильно. Волк не отвечает. Он ускоряет шаг. Движение становится пружинистым, тихим. Правая лапа ложится на рукоять меча. Уши навострил и ловит каждый шорах из кустов. Ветер гуляет в ветвях ольхи. Где-то кричит ворон. И среди этого есть другой звук. Слабый, но… Хруст сухой ветки. Не зверь. Слишком осторожно. Волк смотрит в кусты. Взгляд цепляется за блеск. Короткий, резкий. Металл.

Они не выходят. Ждут. Рассчитывали, что он остановится у повозки. Подойдёт ближе. Откроет спину. Теперь он уходит, и это ломает их план. Из кустов доносится шёпот. Обрывок слов, ломаная речь. Не странник. Бродяга. Пусть идёт. Волк почти выходит из опасного места. До открытого поля остаётся немного. Там их укрытие не поможет. За спиной становится тихо. Слишком резко. В этот момент из кустов впереди вылетает стрела. Свист режет воздух. Она втыкается в грязь в шаге от его сапог.

Волк не медлит. В тот же миг он срывается с места и уходит с тракта, ныряя в густой подлесок по другую сторону дороги. Ветки хлещут по морде, колючки рвут шерсть и царапают кожу, но он не замедляется. Земля под лапами сырая, пружинит, местами уходит в грязь. Он движется зигзагами, пригибаясь низко, почти касаясь брюхом земли, прячется за стволами старых вязов, меняет направление резко, без предупреждения. Сзади поднимается шум. Топот. Ругательства. Тяжёлые шаги ломают подлесок, словно туда ввалилось стадо. Они не ожидали такого. Не ожидали, что добыча уйдёт сразу, не проверив повозку, не поверив в жалобный голос. Волк слышит их дыхание, их злость. Узнаёт. Те самые. Те, что вчера оставили его ни с чем. Но сегодня всё иначе. Щелчок тетивы. Ещё один. Болт с треском врезается в ветви над головой, ломает сухую сучку и уходит в сторону. Здесь, среди густых зарослей, их оружие почти бесполезно. Они это понимают. И потому лезут следом. Грубо. Шумно. Не скрываясь. Волк ускоряется. В груди жжёт, дыхание рвётся, но он держит ритм. Шаг, поворот, прыжок через поваленное дерево, снова вниз, снова в сторону. Он не даёт им прямой линии. Не даёт догнать. Но и они не отстают сразу. Слишком злы. Слишком уверены, что возьмут своё. Ухмылка, волка развеселила мысль о том, какое же их разочарование ждёт, если они его поймают. Что с него взять то можно? Только блох, разве что.

Шум позади становится то ближе, то дальше. Кто-то спотыкается, кто-то матерится, кто-то ломится напрямик, не думая о скрытности. Время тянется, но на деле проходит немного. Волк вылетает к краю оврага почти внезапно. Земля обрывается вниз, дальше начинается луг. Открытое пространство. И там, вдалеке, поднимаются башни Остфорда. Высокие, каменные, с флагами, едва заметными на ветру. Волк не останавливается. Он спускается, поднимается на другую сторону и только тогда позволяет себе замедлиться. Шум позади затихает. Они не идут дальше. Слишком близко к городу. Слишком рискованно.

Волк останавливается лишь на мгновение. Дыхание тяжёлое, сердце бьётся в рёбра. Куртка порвана, на щеке свежая царапина от ветки. Но он жив. До ворот остаётся немного. Дорога становится шире. Зверей больше. Телеги тянутся одна за другой, выстраиваясь в длинную, медленно движущуюся цепь. Лошади фыркают, переминаются с ноги на ногу, копыта вязнут в грязи. В повозках сидят звери. Овцы в простых плащах, прижавшиеся друг к другу. Козлы с тюками ткани, ворчат, пересчитывая товар. Старый барсук держит на коленях клетку с курицами, время от времени проверяет, на месте ли все. Лисицы, кутаясь в накидки, переговариваются шёпотом. Кто-то ест прямо на месте, кто-то дремлет, опустив голову на мешки. Все ждут своей очереди.

У ворот шумно. Ржание, скрип колёс, крики стражи. Проверяют тюки, спорят с торговцами, кого-то разворачивают обратно. Волк идёт вдоль строя, взгляд скользит по лицам под шлемами. И находит его. Ганс стоит у боковой калитки, опираясь на алебарду. В зубах яблоко, он грызёт его лениво, наблюдая за толпой так, будто всё происходящее лишь скучное представление. Он не сразу замечает волка. Но когда тот подходит ближе, его взгляд меняется. Узнаёт. В уголках губ появляется усмешка. Он неторопливо откусывает ещё кусок, жуёт, не спеша глотает.

— Смотрите-ка. Живой. А я уж думал, ты решил в той корчме остаться.

Он окидывает волка взглядом сверху вниз, задерживается на порванной куртке, на царапинах. В его глазах нет удивления. Только лёгкое удовольствие. Будто он ожидал увидеть именно это.

— Ну и видок у тебя.

Он делает ленивый жест своим, чтобы те не мешали.

— Как и говорил, за проход не возьмём. Да и награда тебя ждёт, надо только…

Волк прерывает ухмылки стражника. Он отводит его в сторону, подальше от потока. Говорит тихо, ровно. Без лишнего. Про засаду. Про старика. Про повозку. Про тех, кто сидит в кустах. Ганс слушает, но не перебивает. Только перестаёт жевать. Медленно. Его взгляд темнеет, становится жёстче. Он сплёвывает остатки яблока в грязь, вытирает лапу о плащ.

— Старик. Телега с тканями.

Он усмехается, но уже не так, как при встрече.

— Третий раз за неделю. И каждый раз ускользают.

Он проводит пальцами по древку алебарды, постукивает по нему когтями. Взгляд снова возвращается к волку. Оценивает.

— Помощь, значит? Ты парень не промах, я видел, как ты с тропоедами управлялся. Если ты готов поработать приманкой или зайти им в тыл, пока мы будем «лениво» ехать по тракту, то я поговорю с сержантом.